Главный конструктор ЦКБР Дмитрий Кузякин — о том, почему одни страны создают технологии, а другие доводят их до совершенства
Современный мир держится на технологическом фундаменте. За две сотни лет индустриальная эпоха изменила не просто быт человечества, но и сам облик планеты: на смену гужевому транспорту пришли космические корабли, а ручной труд уступил место робототехнике и беспилотным системам. При этом за столь скромный по эволюционным меркам срок ключевых, базовых открытий произошло относительно немного.
За каждым революционным шагом стоят конкретные личности. Джеймс Уатт и Готлиб Даймлер подарили миру двигатели, братья Райт открыли эру авиации, Никола Тесла и Томас Эдисон заложили основы мировой электросети. Исследования p-n перехода, проведенные Уильямом Шокли, Джоном Бардиным и Уолтером Браттейном, привели к созданию транзистора, а Алан Тьюринг вместе с Джоном фон Нейманом сформулировали архитектуру вычислений.
В этом перечне практически отсутствуют российские, китайские или японские фамилии. Список состоит преимущественно из американских и британских новаторов. Разумеется, при детальном поиске можно вспомнить Игоря Сикорского, однако его судьба скорее иллюстрирует русско-американское исключение, подтверждающее общее правило. Доминирование представителей западных стран среди авторов концептуальных технологий остается бесспорным фактом.
Это вовсе не означает отсутствия изобретательского потенциала у России или Китая. Идея кроется в другом: катастрофически мало именно первичных, прорывных историй успеха.
По большей части другие инженерные школы занимаются освоением и расширением уже открытых пространств. В России строят первоклассные боевые самолеты, но сам принцип реактивного полета сформулировали за ее пределами. Отечество славится сильнейшими программистами, но интернет и компьютер создавали за рубежом. «Росатом» удерживает лидерство в сфере мирного атома, однако первые ядерные эксперименты и фундаментальная квантовая физика зародились в Европе.
В Японии, Китае и России преобладает культура доработки и оптимизации. Токио подарил миру легендарный плеер Walkman, но не смог придумать iPod, ведь разработка последнего требовала полного отказа от физического носителя, а не просто улучшения кассетного механизма. Пекин лидирует в массовом производстве дронов, хотя сам мультикоптер спроектировали французские и американские инженеры.
Почему же концептуальные прорывы рождаются в строго ограниченном числе государств? Почему одна группа культур постоянно генерирует принципиально новое, пока остальные доводят чужие идеи до идеала?
Ответ лежит в социальной и культурной плоскости. Процесс создания смыслов не сводится лишь к финансированию, географии или инженерным расчетам. Можно бесконечно выделять бюджетные средства специальным фондам и институтам, однако настоящая революция обычно происходит в условном гараже энтузиастов.
Сформулировать принципиально иную парадигму внутри старой системы невозможно. Конница не способна спроектировать танк, а мастера арбалетов никогда не создали бы огнестрельное оружие. Опираясь на рамки существующей научной школы, исследователь неизбежно получает результат внутри заданных границ. Новаторская идея на раннем этапе не найдет отклика у чиновников, не пройдет экспертизу грантового комитета и не получит инвестиций от осторожного бизнеса — просто потому, что аналогов в прошлом не существовало.
Второй фактор — общественное отношение к неудачам. В отечественной традиции преобладает культ мгновенного успеха, победы и преодоления. Истории тех, у кого не получилось, быстро забываются. Общество сурово относится к промахам: поражение нередко воспринимается как личная неполноценность человека.
Существуют культуры, где сам факт попытки, пусть и неудачной, вызывает уважение. Там про условного «кулибина» не скажут с ухмылкой за спиной. Образ «сумасшедшего гения» культивируется и несет позитивный подтекст. Достаточно сравнить восприятие советского инженера Шурика из комедий Гайдая и персонажа Рика Санчеса из мультсериала «Рик и Морти». При всей условности такой параллели отчетливо видна разница в отношении авторов и аудитории к рискованным экспериментам.
Третий момент — степень свободы и доступность прототипирования. Государства, позволяющие быстро собирать и тестировать образцы без получения десятков справок, быстрее генерируют новшества. В обществах, где с детства воспитывается самоконтроль по принципу «как бы чего не вышло», срабатывает внутренний барьер. Опасение запустить самодельный дрон или модель ракеты блокирует творческий поиск еще на уровне задумки. Эти ограничения складывались десятилетиями: в нашем культурном коде закреплена идея, что экспериментировать дозволено только уполномоченным лицам в специально отведенных лабораториях.
Четвертый элемент — патентное право и защита интересов одиночек. Там, где охранные грамоты превращены в формальную бумагу, сложно рассчитывать на технологический рывок. Изобретатель должен быть абсолютно уверен, что идею не заберут сильные мира сего. На страже прав должны стоять нормы закона, а не административный ресурс. Характерный пример: в начале XX века министерство обороны США не сумело отнять у братьев Райт патент на производство аэропланов, из-за чего американская армия на время уступила первенство Европе. Наличие нерушимых правил гарантирует автору безопасность.
Наконец, критически важен простой выход на международные рынки. Малый бизнес, способный мгновенно превратить задумку в глобальный продукт, выживает чаще и быстрее становится лидером. Глобальная экономика дает неизмеримо больше ресурсов, чем самый емкий локальный рынок.
Справедливости ради, странам-новаторам далеко не всегда удается единолично собрать все плоды собственных открытий. Масштабирование и усовершенствование технологий — это общемировой процесс, где наилучших результатов добиваются именно школы инженерной оптимизации. Россия и ее соседи прекрасно умеют развивать чужие начинания. Следующий шаг — научиться создавать собственные «фабрики технологических революций».
Автор — главный конструктор Центра комплексных беспилотных решений (ЦКБР)
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
